Чем меньше в революции отрубали голов, тем успешнее она была

Я бы сформулировала мою позицию очень просто. Первое: я не хочу Путина. Второе: я не хочу революции. Или, точнее, я не хочу, чтобы эта революция была кровавой.

Я не представляю «всех русских». Или «всех трудящихся». Я представляю себя — Юлию Латынину, буржуа по классовой принадлежности и либерал-прагматика по вероисповеданию.

Я не хочу Путина, потому что за время правления Путина Россия превратилась в страну третьего мира. Потому что за это время Россия получила 1,5 трлн нефтедолларов и не построила ни одной сколько-нибудь протяженной дороги, отвечающей определению автострады. За это же время Китай строил по 5—6 тыс. км автострад в год, а в последний год —  еще больше. В России нет дорог, зато у Путина — 26 дворцов.

Я не хочу Путина, потому что степень беспредела власти зашкаливает. Потому что, если губернатор задавит хоть пять детей, ему ничего не будет. А если матери детей вздумают жаловаться, их привлекут к уголовной ответственности. Потому что отбирается и покупается всё. Потому что нет того, за что менты и прокуроры постесняются взять деньги. Потому что ни один богатый не может быть спокоен за свою собственность и ни один бедный — за свою жизнь.

Я не хочу Путина, потому что на дворе — XXI век. За 10 лет мир непередаваемо изменился. Бизнесмены проводят совещание в Найроби, не выходя из офиса в Берлине. Хирург проводит операцию в Индии, не выходя из госпиталя в Лос-Анджелесе. Не изменилась только Россия. Мы пользуемся айфонами и айпадами, как обезьяны — бананами, брошенными в клетку. Мы экспортируем нефть и импортируем все остальное.

Я не хочу Путина, потому что Россия когда-то была империей. От ее имперского прошлого остались две драгоценные вещи — русский язык и русская культура, которые для значительной части стран СНГ и Восточной Европы могли бы быть интернациональным языком. Я до сих пор встречаю на Кипре болгар, которые говорят по-русски, и в Грузии — людей, которым легче говорить на русском, чем на английском. Путин делает все, чтобы поставить на русском языке, как интернациональном языке, крест. Наши близкие соседи боятся нас, но не уважают. Те, кто подальше, — не уважают и презирают. Мы превратились в притчу во языцех: Нигерия в снегах. Страна, которой правят белые обезьяны.

И когда я говорю: «Я не хочу Путина», я не имею в виду Путина — одного. Я имею в виду Путина как творца и хозяина этой системы. Как он там назвал ленточку на моем плече? «Контрацептивы от СПИДа»? Прекрасно, я имею в виду СПИД, поразивший страну, а не человека, заразившего Россию СПИДом.

Я также не хочу революции. Не потому, что я — лично я, — не хочу крови. Я должна сказать, что на уровне психологическом мне доставляет большое удовольствие думать о том, как всех этих козлов вздернут на фонарях. Никто не вздрагивает, когда в голливудском фильме главному злодею достается пуля промеж глаз, а не пенсионная вилла в Ницце.

Проблема в том, что шкурное удовольствие — это одно, а разум — это другое. Из мировой истории я знаю, что ни одна революция, в которой вешали на фонарях, ничем хорошим не кончилась.

И я хочу, чтобы революция была не кровавой, а успешной.